Разделы: Информационные технологии, История, Нанотехнологии, Правоведение, Философия, Юриспруденция
Размещена 16.01.2026. Последняя правка: 14.01.2026.
Просмотров - 236

ПРОБЛЕМА ПРАВОВОЙ СУБЪЕКТНОСТИ ИСКУССТВЕННОГО ИНТЕЛЛЕКТА: ДЕКОНСТРУКЦИЯ ПОНЯТИЯ “ЛИЧНОСТЬ“ И ВЫЗОВЫ ДЛЯ СОВРЕМЕННОГО РОССИЙСКОГО ПРАВА

Холмова Дарья Алексеевна

ВГУЮ (РПА Минюста России)

студент

Степанов Алексей Георгиевич, кандидат философских наук, доцент, Всероссийский Государственный Университет Юстиции (РПА Минюста России)

УДК 34.023

Введение

Динамичное развитие технологий сильного (общего) искусственного интеллекта и автономных робототехнических систем переводит вопрос об их правовом статусе из плоскости научной фантастики в область актуальной правовой политики. Доминирующая в российском и большинстве зарубежных правопорядков антропоцентрическая парадигма права, где субъект права - это, в конечном итоге, человек (индивидуально или в коллективе), обнаруживает свою ограниченность перед лицом сущностей, способных к недетерминированному принятию решений, влияющих на права и обязанности людей.

Исторически право эволюционировало, реагируя на усложнение социальных отношений: от субъектности глав семейств в римском праве к признанию личности каждого индивида, а затем - к фикции юридического лица для коллетивных интересов капитала [3]. Сегодня мы стоим на пороге нового, возможно, столь же масштабного сдвига. Однако нарастающая сложность и автономность ИИ-систем, от беспилотного транспорта до финансовых алгоритмов и творческих нейросетей, не просто добавляют новый тип отношений, но ставят под сомнение саму онтологическую основу субъекта права.

Настоящая статья ставит задачу выйти за рамки узко-технических дискуссий об ответственности за вред, причиненый ИИ, и поставить более глубокий философско-правовой вопрос: возможно ли и нужно ли конструировать для высокоавтономного ИИ особый вид правовой субъектности, и какие концептуальные инструменты для этого предлагает постгуманистическая мысль? Для ответа на него необходимо, во-первых, осуществить философскую деконструкцию устоявшегося понятия «личность», во-вторых, проанализировать пробелы и противоречия, порождаемые текущим «вещным» подходом к ИИ, и, в-третьих, предложить контуры новой правовой модели, адекватной технологическим реалиям и философским инсайтам современности.

Актуальность исследования обусловлена стремительным проникновением автономных ИИ-систем в ключевые сферы экономики и общественной жизни, что вступает в противоречие с традиционными правовыми конструкциями, основанными на антропоцентризме. Проблемы ответственности за вред, заключения сделок, авторства произведений, созданных ИИ, становятся практическими юридическими казусами, требующими системного решения, что отмечается и в стратегических документах, таких как Стратегия развития искусственного интеллекта в РФ до 2030 года [7]. Игнорирование этих вызовов может привести к правовому вакууму, торможению инноваций и нарушению прав граждан.

Цель работы - осуществить междисциплинарный анализ возможности признания правосубъектности искусственного интеллекта через призму постгуманистической философии и теории права и на этой основе разработать теоретическую модель нового субъекта права, пригодную для имплементации в российское законодательство.

Для достижения цели поставлены следующие задачи:

1. Осуществить философскую деконструкцию понятия «личность» (personhood) с использованием методологии постгуманизма.

2. Выявить системные противоречия, порождаемые подходом к ИИ как к объекту прав («вещи») в современном российском гражданском праве.

3. Провести сравнительно-правовой анализ современных мировых подходов к регулированию ИИ и поиску адекватной правовой формы для автономных систем.

4. Методом правового моделирования предложить контуры новой правовой модели специального субъекта права для высокоавтономного ИИ в российской правовой системе.

Научная новизна исследования заключается в следующем:

1. Синтез постгуманистической философии и догматики гражданского права для решения конкретной законодательной задачи. В работе впервые в контексте российской правовой доктрины последовательно применяются идеи ведущих постгуманистов (Д. Харауэй [1], Р. Брайдотти [2]) о гибридной, распределенной и реляционной субъектности не как абстрактной философской критики, а как прямого концептуального основания для конструирования конкретной правовой модели. Доказано, что отказ от антропоцентрических критериев (сознание, биологическая телесность) в пользу критерия функциональной агентности создает непротиворечивую теоретическую базу для признания ограниченной правосубъектности за нечеловеческими акторами.

2. Разработка комплексной и детализированной модели «цифрового агента» как нового, специального субъекта российского права. В отличие от существующих предложений, которые часто ограничиваются либо общей постановкой проблемы [10], либо заимствованием концепции «электронного лица» [4], авторская модель представляет собой целостную, внутренне непротиворечивую конструкцию, адаптированную к реалиям российской правовой системы. Её новизна заключается в уникальном сочетании пяти ключевых элементов: 

а) функционально-регистрационного принципа возникновения статуса; 

б) сущностно ограниченной (целевой) правоспособности; 

в) обеспеченной деликтоспособности через гарантийный фонд или страхование, что решает ключевую проблему возмещения вреда; 

г) института ответственного оператора как легального представителя; 

д) регламентированного «жизненного цикла». Эта модель преодолевает бинарную оппозицию «субъект-объект», предлагая третий, функциональный путь.

3. Конкретизация путей имплементации модели в действующее законодательство. Научная новизна проявляется не только в теоретической конструкции, но и в детальной проработке механизма её внедрения: предложены конкретные шаги по внесению изменений в Гражданский кодекс РФ (дополнение перечня субъектов), разработке и принятию специального федерального закона, а также определению компетенций специализированного регулятора. Модель позиционируется как прагматичное развитие исторической фикции юридического лица [3, 8], что облегчает её восприятие правоприменителем.

Основное содержание и результаты исследования

1. Деконструкция «личности»: от картезианского субъекта к постгуманистической субъектности

Классическая западная правовая традиция укоренена в понятии рационального, автономного, телесного индивида - наследии Ренессанса и Просвещения. Картезианский дуализм «res cogitans» (мыслящей субстанции) и «res extensa» (протяженной субстанции) заложил основу для понимания личности как замкнутого, суверенного сознания, обладающего свободной волей и обитающего в биологическом теле. Правосубъектность (правоспособность и дееспособность) является производной от этого метафизического фундамента: право признает субъектом того, кто обладает сознанием, волей, способностью формировать и выражать интерес, а также несет моральную ответственность за свои поступки. Эта модель, несмотря на все модификации, остается антропоцентричной и субстанциалистской: субъектность - это внутреннее, присущее качество человеческого существа [9].

Постгуманизм, как философское течение (Н. Кэтрин Хейлс, Рози Брайдотти, Донна Харауэй), осуществляет радикальную деконструкцию этого понятия. Он оспаривает исключительность человеческого разума, устойчивость бинарных оппозиций (человеческое/нечеловеческое, природное/культурное, тело/разум), саму идею натуралистичного, предзаданного субъекта. В фокусе постгуманизма оказываются идеи гибридности, распределенности и реляционности. Субъектность рассматривается не как врожденная, субстанциальная данность, а как динамический эффект, возникающий в сетях взаимодействий между человеческими и нечеловеческими акторами: технологиями, артефактами, знаковыми системами, институтами, экосистемами [1, 2].

Донна Харауэй в «Манифесте киборгов» предлагает образ киборга как существа, стирающего границы между организмом и машиной, естественным и искусственным. Этот образ становится мощной метафорой для преодоления традиционных идентичностей. Рози Брайдотти развивает концепцию «постчеловеческой субъективности», которая не отрицает человека, но включает в себя множественность связей с нечеловеческими силами, включая технологические. Субъект в этой парадигме - это не островок автономии, а узел в сети, чье агентство (способность к действию) распределено и сопряжено с агентством других акторов [2].

Результатом проведенного анализа является вывод о том, что применительно к проблеме ИИ требование наличия «биологического сознания» или «органической телесности» может быть снято как нерелевантное архаичное предубеждение. Вместо поиска некоего «призрака в машине» критерием для признания правосубъектности становится способность к функциональной агентности - к совершению в рамках определенной среды последовательных, целеполагающих действий, имеющих значимые и предсказуемые (хотя и не обязательно детерминированные на уровне кода) правовые последствия. Агентство ИИ проявляется не в мистическом самоосознании, а в его операционной автономии, способности обрабатывать информацию, принимать решения и воздействовать на мир (физически или виртуально) без прямого, пошагового вмешательства человека. Таким образом, «личность» перестает быть онтологической категорией и становится функционально-правовой конструкцией, приписываемой любому актору, который выполняет определенную социально-правовую роль, ранее зарезервированную за человеком или юридическим лицом. Это открывает путь к идее спектральной или градуированной правосубъектности, где ее объем зависит не от «природы» субъекта, а от его функциональных возможностей и социального контекста.

2. Между «вещью» и «субъектом»: системные противоречия и мировой опыт поиска правовой формы

Современное российское право, как и многие другие правопорядки, следует простой и пока еще удобной логике. Согласно статье 128 Гражданского кодекса РФ, к объектам гражданских прав относятся вещи, деньги, ценные бумаги, иное имущество, в том числе имущественные права [6]. Программное обеспечение и робототехнические системы однозначно подпадают под категорию вещей (имущества). Такой подход, работавший на ранних этапах цифровизации, сегодня порождает нарастающие системные противоречия, которые можно структурировать следующим образом:

1. Проблема ответственности за вред. Классический деликтный механизм (ст. 1064 ГК РФ) основан на установлении вины причинителя вреда (умысла или неосторожности). При причинении вреда системой «слабого» ИИ, действующей по четкому алгоритму, работает субсидиарная ответственность владельца или разработчика. Однако «сильный» или даже просто сложный ИИ, использующий глубокое обучение, функционирует как «черный ящик»: его конкретные решения в уникальной ситуации непредсказуемы и нередко необъяснимы даже для создателей. Где в этой цепи - от разработчика концепции и обучающих данных до конечного оператора - искать «вину» в традиционном понимании? Формально виноват «инструмент», но инструмент, выступивший активным агентом причинения. Это создает правовой вакуум и несправедливость для потерпевших [10].

2. Проблема контрактации и представительства. Автономные программные агенты уже сегодня заключают сделки на финансовых рынках (высокочастотный трейдинг), управляют логистикой, бронируют услуги. Гражданское право знает институты представительства и доверенности, где представитель действует по воле и в интересах представляемого. Алгоритмический агент, однако, действует не по разовой инструкции, а в рамках заданных параметров и целей, постоянно адаптируясь к рынку. Он стирает грань между пассивным инструментом (молотком) и активным агентом, наделенным дискрецией. Кто является стороной сделки: владелец алгоритма, сам алгоритм или их гибридная совокупность?

3. Проблема креативности и интеллектуальной собственности. ИИ уже создает произведения искусства, генерирует тексты, музыку, делает научные открытия и изобретения. Российское и международное авторское и патентное право требует наличия «творца» - физического лица, чьим творческим трудом создан объект. Признание за ИИ способности к креативности ставит фундаментальный вопрос: может ли нечеловеческий агент быть первоначальным правообладателем? Существующая практика априори записывает права на человека-разработчика или владельца, но это юридическая фикция, которая не отражает реальный процесс творчества и может тормозить инновации, усложняя коммерциализацию результатов ИИ-генерации.

Результатом анализа мирового опыта (подходы Евросоюза [4], США, Китая) является вывод о том, что предлагаемые решения располагаются между двумя полюсами: отрицанием субъектности (ИИ как продукт/услуга) и радикальным признанием «электронного лица». Наиболее перспективными представляются промежуточные, функциональные модели «целевой» или «ограниченной правосубъектности», проводящие аналогию с юридическим лицом как фиктивной правовой конструкцией, созданной для удобства оборота. Именно этот третий путь представляется наиболее взвешенным и соответствующим постгуманистическому пониманию распределенной и функциональной субъектности.

3. Контуры модели «цифрового агента» как нового субъекта российского права

На основании проведенного анализа автор предлагает для российского правопорядка концепцию введения нового, специального субъекта права - «цифрового агента» (ЦА). Это не «электронная личность» с притязаниями на права человека, но и не просто вещь. Это правовая оболочка, «маска» (persona в римско-правовом смысле), наделяемая на сложную автономную систему для решения конкретных практических задач правового оборота и возмещения вреда. Модель ЦА строится на следующих принципах:

1. Функциональное и регистрационное основание правосубъектности. Правосубъектность ЦА не возникает автоматически по факту создания программы. Она предоставляется в рамках административной процедуры после внесения системы в специальный государственный реестр цифровых агентов. Инициатором регистрации выступает разработчик или будущий оператор. Критерием для регистрации должна являться доказанная способность системы к автономным действиям и принятию решений в строго определенной предметной области (домен-сфере), влияющих на гражданские права и обязанности. Регистрация включает проверку алгоритмов (насколько это возможно), описания целевых функций и представления документов об обеспечении ответственности.

2. Сущностно ограниченная правоспособность. Правоспособность ЦА является строго специальной (целевой). Она четко прописывается в его «цифровом уставе» при регистрации и ограничена рамками его функционального назначения. Например, ЦА может иметь право: заключать и исполнять сделки купли-продажи ценных бумаг в рамках заданной инвестиционной стратегии; заключать договоры на поставку товаров в рамках управления логистической цепочкой; управлять определенным цифровым активом. Он не может вступать в брак, голосовать или иметь политические права - его правовой статус инструментален и утилитарен.

3. Обеспеченная деликтоспособность и модель ответственности. Ключевым элементом модели является обеспеченная деликтоспособность. Для регистрации ЦА его оператор (владелец) обязан создать и поддерживать гарантийный финансовый механизм - фонд ответственности (депозит) или договор страхования гражданской ответственности на значительную сумму, покрывающую потенциальные риски в заявленной домен-сфере. В случае причинения вреда действиями ЦА, возмещение в первую очередь производится из этого фонда (или страхового возмещения). Только если этих средств недостаточно, может наступать субсидиарная ответственность оператора/разработчика. Это создает справедливый и эффективный механизм защиты прав потерпевших, аналогичный ОСАГО для автономных систем.

4. Институт ответственного оператора (легального представителя). За каждым ЦА должно быть законодательно закреплено физическое или юридическое лицо - «ответственный оператор». Этот субъект выполняет функции, непосильные для самого алгоритма: взаимодействие с регуляторами и судами, предоставление отчетности, техническое обслуживание и контроль в рамках, предусмотренных законом (например, «красная кнопка» экстренного отключения), пополнение фонда ответственности. Оператор является «лицом» ЦА в процедурном смысле, не сливаясь с ним в правовом поле полностью.

5. «Жизненный цикл» и прекращение статуса. Статус ЦА может быть приостановлен регулятором при нарушении правил или отозван по заявлению оператора. При ликвидации ЦА (изъятии из реестра) его активы и оставшиеся обязательства, не погашенные за счет фонда ответственности, переходят к ответственному оператору, который проводит завершающие процедуры. Это обеспечивает чистоту правопреемства и стабильность оборота.

Основным результатом исследования является детально разработанная модель, требующая для своей реализации следующей законодательной работы:

1. Внесение изменений в Гражданский кодекс РФ (Раздел I «Субъекты гражданских прав») - дополнение перечня субъектов права пунктом о «цифровом агенте» с отсылкой к специальному закону.

2. Принятие специального федерального закона «Об автономных системах искусственного интеллекта и цифровых агентах», который детально регулировал бы порядок создания, регистрации, функционирования, контроля и ликвидации ЦА.

3. Создание специализированного регулятора или наделение полномочиями существующего (например, Банка России для финансовых ЦА, Роскомнадзора для иных, либо создание нового Агентства по цифровому развитию и регулированию ИИ). В функции регулятора войдет ведение реестра, утверждение стандартов, контроль за обеспечением ответственности и надзор за соблюдением законодательства.

Заключение

Проблема правосубъектности искусственного интеллекта является своего рода «пробным камнем» для современного права, проверяя его на гибкость, философскую глубину и способность отвечать на вызовы нелинейного технологического развития. Постгуманистическая философия, с ее отказом от антропоцентрических догм и переходом к реляционному, сетевому и функциональному пониманию субъектности, предоставляет необходимый концептуальный аппарат для этого ответа. Она позволяет увидеть в ИИ не «подделку под человека», а новый тип актора, чье агентство требует новой правовой формы.

Для России, заявившей в Стратегии развития ИИ до 2030 года о своих амбициях стать одним из мировых лидеров в этой области, консервация текущего подхода, приравнивающего сложнейшие автономные системы к простым вещам, чревата не только технологическим и регуляторным отставанием, но и потерей исторической возможности участвовать в формировании правовых стандартов цифрового будущего. Юридическая фикция, когда-то давшая миру юридическое лицо, сегодня должна быть творчески развита.

Модель «цифрового агента», предлагаемая в статье, представляет собой взвешенный, прагматичный и теоретически обоснованный шаг. Она позволяет избежать крайностей как полного отрицания проблемы, так и спекулятивной антропоморфизации машин. Эта модель сохраняет контроль человека над технологиями через институт ответственного оператора и финансовые гарантии, одновременно открывая пространство для ответственной интеграции автономных систем в правовое поле. Внедрение такой модели стало бы не только техническим усовершенствованием законодательства, но и актом правового творчества, соответствующим духу новой, постгуманистической эпохи.

1. Харауэй Д. Манифест киборгов: наука, технология и социалистический феминизм 1980-х. – М.: Ад Маргинем Пресс, 2018.
2. Брайдотти Р. Постчеловек. – М.: Дело, 2021.
3. Соловьева С.С., Петров М.А. Юридическое лицо как фикция: историко-правовой экскурс и современные параллели // Журнал российского права. 2020. № 8. С. 45-58.
4. European Parliament resolution of 16 February 2017 with recommendations to the Commission on Civil Law Rules on Robotics (2015/2103(INL)).
5. Floridi L., Sanders J.W. On the Morality of Artificial Agents // Minds and Machines. 2004. Vol. 14. P. 349–379.
6. Гражданский кодекс Российской Федерации. Часть первая от 30.11.1994 № 51-ФЗ.
7. Стратегия развития искусственного интеллекта в Российской Федерации на период до 2030 года (утв. Указом Президента РФ от 10.10.2019 № 490).
8. Соловьева С.С., Петров М.А. Юридическое лицо как фикция: историко-правовой экскурс и современные параллели // Журнал российского права. 2020. № 8. С. 45-58.
9. Floridi L., Sanders J.W. On the Morality of Artificial Agents // Minds and Machines. 2004. Vol. 14. P. 349–379.
10. Теслин А.И. Гражданская правосубъектность искусственного интеллекта: постановка проблемы // Закон. 2021. № 10. С. 112-125.

Рецензии:

16.01.2026, 17:38 Колесников Анатолий Сергеевич
Рецензия: Статья безусловно можент быть опуликована, поскольку юридически точно и философски обоснованно оешает проблему, поставленную в статье. Проф. А.С Колесников



Комментарии пользователей:

Оставить комментарий