Публикация научных статей.
Вход на сайт
E-mail:
Пароль:
Запомнить
Регистрация/
Забыли пароль?
Вакпрофи. Публикация статей ВАК, Scopus
Научные направления
Поделиться:
Статья опубликована в №55 (март) 2018
Разделы: Филология
Размещена 02.03.2018. Последняя правка: 01.03.2018.

Особенности трансформации Торы в реалистических произведениях Эли Люксембурга

Бескровная Елена Наумовна

кандидат филологических наук

ВУЗ "Международный гуманитарно-педагогический институт "Бейт-Хана"

преподаватель

Аннотация:
Реализм Трансформации Торы развивается в творчестве современного израильского писателя Эли Люксембурга, в рассказах и повестях которого «проблема маленького человека» и его роль в жизни возрождения Израиля становятся решающими. Стремление подойти к Вавилонскому Талмуду, как к решающему фактору в жизни каждого еврея проходит и через реалистические рассказы Эли Люксембурга. Писатель обращает своих героев к проблеме Третьего Храма в своих произведениях «Третий Храм», «Прозрение», «Шамес Кожгарки» показывает как заново рождается человек, возвратившийся к истокам своей культуры.


Abstract:
The Realism, Transformation of the Torah is developing in the creative works of Israeli writer Eli Lucsemburg. In the creative works of Eli Lucsemburg the problem: ”littler man” and his role in the life of creation the Israel is the factor of creation the country of Hebrew peoples. The author is make a choice the dead from there hero as a protest again secularization of the community. Eli Lucsemburg is make choice the Babylonian Talmud as a heart factor in the life of everybody Hebrew. There is the theme of realistically novels of Eli Lucsemburg. The Eli Lucsemburh is looking from there hero as the man, were to rise from the dead and creative there Agadah.


Ключевые слова:
трансформация Торы в реализме; русско-еврейская литература конца ХХ – начала ХХI века; человек; создающий Агаду; творчество Эли Люксембурга; Третий Храм

Keywords:
the Transformation of the Torah in the realism; Russian-Hebrew Literary of the end XX – beginning XXI century; the man; was created the Agadah; the creative works of Eli Lucsemburg; the «Thirty Temple»


УДК 82(569.4)

Трансформация Торы, как индивидуальное восприятие Библии каждым человеком, пронизывает всю мировую культуру. В мировой еврейской литературе она развивает сюжеты ТаНаХа до пределов изменения их как на уровне структуры, так и на уровне индивидуального восприятия действительности через художественные образы.

Эли Люксембург относится к числу современных израильских писателей 70-80ых годов прошлого века, когда были сильны элементы влияния Библии на творчество писателей сионистского реализма, стремящегося раскрыть переживания человека посредством обращения к жанру «притча», «агаде» ТаНаХа и Вавилонского Талмуда. Это хорошо видно на примере его сборника «Третий Храм», вышедшего в издательстве «библиотека-алия», в Иерусалиме, в 1975 году.

Творчество Эли Люксенбурга отражает позиции современной израильской литературы 80-90 ых годов, поэтому тема сионизма в его произведениях приобретает особое, своеобразное звучание. Сионизм для писателя – это духовное постижение источника жизни еврейского народа, отраженное в романе «Третий Храм».

Главный герой романа Исаак Фудым видит историю своего народа сквозь призму истории еврейского народа периода Эзры и Нехемеи. Сюжет романа повествует о том, что герой много пережил, пройдя через всю войну, но в душе он навеки сохранил сущность Третьего Храма. Третий Храм становится для Фудыма символом жизни, в которой автор по-своему трактует трактаты «Эха-Раба», «Гитин», «Таанит» из Вавилонского Талмуда.

Фудым строит свой храм, развивая идеи Танаха. Только Храм Эли Люксенбурга совершенно особая сущность, которую индивидуально создает один человек: «Он сейчас стоял в Святая Святых, лицом к лицу с законом, на первом камне, что положен был Богом в фундамент мира».

Зодчему почудилось, что рядом с ним встала тень учителя.

«Видишь, - сказал он ему, - я воздвиг Храм, как ты мечтал! Храм мой готов, завтра ты найдешь меня под Синаем. И мы вместе пойдем со скрижалями. Меня пугает одно: я ни разу не встретил тебя на родине. Нет, не подумай, что я в обиде на тебя, что ты вместе с нами не рубил камни. Но почему ты не открыл хотя бы своего лица? Почему не утешил. Я хочу встретить тебя живым, убедиться, что я не убил тебя, что вы целы и невредимы дошли тогда до родины». [2, с.41]

Сквозь сионизм Эли Люксенбург развивает тему взаимоотношения учителя и ученика. В данной ситуации он ее развивает через библейскую притчу о Аврааме и Исааке (Бытие, 22). В отличии от Авраама, отец Исаака Фудыма вынужден по воле рока принести своего сына в жертву: главный герой романа отдает свою жизнь ради строительства Третьего Храма. Храм Исаака Фудыма рождается в душе героя и отец не в силах противостоять сыну, совершившему свою жертву во имя Бога. Учителем для сына становится Бог, который и возвращает Исаака Фудыма в страну предков.

Возвращаясь в мыслях в страну Авраама и его сына Исаака, Фудым ведет за собой не только своего отца, но и весь свой народ. В заповеди Исаака Фудыма «Пусть каждый окончит факультет своего народа» автор романа видит предзнаменование свыше, которое приведет еврейский народ к будущему:

«Седьмое столетье от сотворения мира будет на земле золотым. … И Бог уже репетирует предстоящее слияние границ на земле древнего Ханаана. … Пусть это скажет тот, кто придет на белом коне в Иерушалаим  - Мессия.» [2, с.71]

Другое его произведение «Зеев Паз» - это уже реалистическая повесть с реальным героем. Зеев Паз – так зовут главного героя произведения, переживает моменты ностальгии по родине – Советскому Союзу - , которую ему пришлось покинуть, переехав в Израиль. Автор широко использует в своем произведении Талмудические притчи и этим расширяет психологический диапазон главного героя, подчеркивая важность его переживаний за тем, что ему уже никогда не удастся ни увидеть, ни услышать.

В своем произведении, подобно Шмуэлю Иосифу Агнону Люксембург скорбит о том, что еврейский народ долгое время прибывал в неволе. Он сам составляет аггадический респонсс и подносит его как своеобразный сюжет художественного произведения. Повесть «Зеев Паз» начинается с притчи о великом народе :

«Шли однажды долгой дорогой два мудреца, погруженные в глубокие размышления о небесных предначертаниях. И вдруг разразился один из них безутешными рыданиями. О чем ты так горько плачешь? – спросил другой. . о том я плачу, отвечал первый, что Сарра, праматерь наша была бесплодна до глубокой старости, что родился у нее Ицхак на девяностом году жизни. Но все же она родила, возразил второй, и родила такое могучее дерево! О, будь она также долго бесплодной, отвечал плачущий, не стал бы Авраам брать на ложе к себе наложницу Агарь, чтоб та родила ему сына, и не было бы вражды жестокой между Саррой и этой женщиной, не пришлось бы Аврааму отсылать Агарь вместе с ребенком в пустыню. Но все это было, и даже выпрашивал Авраам благословение Ишмаэлю у Господа Бога: «…О лишь бы Ишмаэль был жив пред Тобою!» На это ответ был: «Об Ишмаэле услышал Я тебя, уже Я благословил его. Я расположу и размножу род его чрезвычайно, двенадцать князей произведет он, и сделаю его великим народом». И продолжал мудрец плачущий: потому и получили они в наследие эту землю. Правда получили во временное наследие, но все равно – не будь Сара так долго бесплодной, возможно и не пришлось бы нам уходить отсюда, уступив эту землю сынам Ишмаэля чуть ли не на две тысячи лет»[ 2, с.79]

Эти размышления о судьбе еврейского народа и о тех трудностях, которые он переживает на земле Израиля, приводят нашего героя к познанию одного единственного – сущности Бытия, где «… истинным творчеством занимается один лишь Господь Бог. Наше же творчество состоит в постижении Бога. Он привел тебя на родину и вместо сердца каменного намерен дать сердце из плоти. Он всем здесь изменяет сердца рано или поздно…»[2, с.84]

Герой с болью воспринимает происходящее и свою любовь. В конце повести автор рисует его вместе с проституткой и создается впечатление, что он обращается к Экклизиасту и как бы его устами говорит о суете, нас окружающей, где Любовь к Израилю возвращает его на круги своя.

Рассказ «Письмо» повествует о душевной борьбе главного героя Наума Шварца. Он стремится увидеть и услышать Эрец Исраэль, но, положение в котором находятся евреи в Советском Союзе не позволяет сделать ему это. Поэтому он подозревает всех, кто пытается влезть ему в душу.

В рассказе «Шамес Кожгарки» описаны советские времена, когда нельзя было поклоняться в открытую традиции, поэтому шамес сразу превращается в центральную фигуру и как будто сквозь века проносятся уверения о том, что еврейский народ ведет свою историю с древнейших времен и стремится всегда повернуть свой взгляд в сторону философии иудаизма. В любом случае – выбирая хасидизм, он выбирает свою историю « - Евреи не устраивайте балаган – скорбящим тенором пропел шамес, пробуя голос. - сосредоточимся евреи.

Возня вокруг меня разом кончилась, все заняли свои места. Первое безмолвное качание тел всколыхнуло спертый, маслянистый воздух кухни, в помещение проник длинный луч солнца, в его свете поднялся маленький шамес Ицхок_Меер. Я увидел павшую на грудь бороду, услышал торопливый шепот мокрых, малиновых губ.

- Слышишь ли Ты, ужасное, чего ужасались, постигло нас, чего боялись, пришло и  свершилось! Слышишь ли Ты, льется плач наш, как льется вода, нет покоя нам, нет отрады! Чрево земли дрожит под ногами нашими, точно зверь!

Смыкался теснее круг за столом, сидящие навзмыв подхватывали и разносили молитву шамеса. Вот поднялась неземная скорбь, поминая муки нечестивой Гомморы. Закрутились огненные смерчи, побивалось камнями грешное место. О, безутешная скорбь Гомморы – давно отошедшие муки. Все поминалось людям, все восхвалялось небу. Дело Гомморы шло как вступление, тут он не спорил, нет. Дело прошлого – урок и назидание. И шамес скоро покончил с ним. И тут борода его вскинулась остреньким клинком, сжатые кулаки забили над головой. Он взялся просить за свой город, защищать его и отстаивать.

 - О, Ревнивый, искал ли Ты десять праведников, прежде чем покарать этот город? Милосердный и Благий, мы не так дерзки лицом и жестки выей, не отпусти нас от лица Своего ни с чем! Открой врата и услышь молитву нашу. Да, мы грешили, кривили, злоумышляли, отступали от заповедей и судов Твоих. Ты прав во всем, что постигло нас. Ты творил правду, мы ее осуждали. Оступись от ярости гнева Своего, преклони ухо свое и услышь! Мы не забыли имени Твоего, не забудь нас и Ты, Господи! Вспомни жизнь нашу, что подарил нам – дуновение Свое!» [2, с.227-228]

Эти строки удивительно согласуются с рассказом Стефана Цвейга «Мендель-букинист», в котором автор фактически показал еврейский народ в годы галута и отрыва от своей исторической родины: «Яков Мендель был титаном памяти. За этим грязновато-бледным лбом, обросшим серым мхом, запечатлены были незримы письмена, словно отлитые из стали, титульные листы всех когда-либо вышедших книг. Он мгновенно, не колеблясь, называл место выхода любого сочинения, появилось ли оно вчера, или двести лет тому назад, его автора, первоначальную цену и букинистическую, помнил отчетливо и ясно и переплет и иллюстрации, и факсимиле; каждую книгу, побывавшую у него в руках или только высмотренную в витрине или в библиотеке, он мысленно видел с той же фотографической точностью, с какой художник внутренним оком видит еще скрытые от мира, создаваемые им образы» [4, с.456]

Вот этому простому еврею и поет гимн Эли Люксембург в своей книге. При этом Эли Люксембург подобно Менделе Мойхер-Сфориму и Шолом-Алейхему возвращается к проблеме маленького человека и показывает как еврейские слезы следуют за ним по пятам всю жизнь и сколько радости они ему доставляют.

Герои Эли Люксембурга не раз подчеркивали свою приверженность традиции еврейского народа – учить Тору. В рассказе «Прозрение» он показывает главного героя Семку, за освобождение которого молилась вся община: «В крохотном дворе растет единственная виноградная лоза, от которой нет ни клочка тени. Вдоль глинобитных дувалов сидят старухи, укутанные в шелковые шали. И Семка слышит в себе голос: это твоя лоза, твой дворик, твои старухи…

Отец ведет его дальше, в открытую дверь сарая. На стенах развешаны гирлянды пестрых парафиновых цветов, стоят тяжелые медные семисвечники. Семка входит низко пригнувшись, чтобы не расшибить лоб о притолоку.

Здесь нет женщин, одни мужчины. Они сидят вокруг стола, гудят, поют и раскачиваются. Семка оглядывается в непривычной обстановке. Он видит шкаф, крашенный голубой краской и расписанный молодыми львятами, похожими на забияк, видит много книг в старинных кожаных переплетах и пытается вспомнить то, что нельзя вспомнить простой памятью. Открой сердце свое, говорит себе Семка, ты должен любить эти молитвенники, этих львят, эти семисвечники… И сердце его в самом деле начинает странно сжиматься, а к горлу подкатывает тугой ком. Семка видит себя блудным сыном, вернувшимся после долгих, бесплодных скитаний к родному порогу.

Люди встают навстречу ему, окружают, начинают поздравлять. Шутят, говорят непонятные витиеватые библейские пожелания.

Больше всех веселится отец. Он надевает на Семку ермолку и ставит его у стола, у открытого свитка Торы. И Семка читает отрывок оттуда. Потом опять его поздравляют, опять жмут руки. И не знает Семка, что ему отвечать, как вести себя» [2, с.197-198]

В своем рассказе «Боксерская поляна», который несет на себе отпечаток сионистского реализма, Эли Люксембург обращается к традиции Рабби Ханины и подчеркивает, что народ жив и жизнь его заключается в передаче традиции от одного поколения к другому:

« - Его  вывели на казнь, привязали высоко к столбу, и развели огонь под ногами…и чтобы продлить ему страдания, время от времени велели палачу прикладывать ему на голую грудь мокрый войлок. И смерть все никак не наступала. Тогда палач вдруг обратился к своей жертве: «Послушай рабби Ханина, знаю, что прямо из моих рук ты отправишься в вечную жизнь, ибо всем известно, какой ты великий праведник, как желанна душа твоя Господу Богу. Так дай же мне слово, старик, что ты и за меня там попросишь, если я хотя бы сейчас совершу в жизни один единственный поступок!» И Рабби Ханина остался таким же великим и милосердным и воскликнул: «Обещаю тебе это, палач мой!»

Услышав это палач быстро развел большой огонь, какой только мог, перестал накладывать ему на грудь мокрый войлок и сам в костер бросился. И в тот же час вострубили на небе: «Рабби Ханина со своим палачом идут сюда, пропустите обоих в вечную жизнь!» [2, с.244]

Главной особенностью произведений Эли Люксембурга является трансформация Торы на фоне реалистического сионизма Теодора Герцеля. Именно эта концепция также совпадает с духовным сионизмом Ахад-га-Ама. Маленькие притчи Вавилонского Талмуда ведут писателя от современности к древности, подчеркивая стойкость и непоколебимость еврейского народа – народа, который изначально привержен - учить Тору.

Библиографический список:

1. Агада. Сказание, притчи, изречения Талмуда и Мидрашей. – Ростов-на-Дону: Феникс, 2000 – 512 с.
2. Люксембург. Э. Третий Храм. Повести и рассказы. – Иерусалим: библиотека0-алия, 1975 – 244 c.
3. Талмуд. Мишна и Тосефта, под ред.. Н.Переферковича. - Москва: издатель Л. Городецкий, 2006 - т.1-7
4. Цвейг Стефан. Избранное. – Минск: Министерство культуры БССР, 1960 – 670 с.
5. תלמוד בבלי. ווילנא: בדפוס וחוצאות וחאחים ראָם. חשמ"א. Вавилонский Талмуд. Вильно: издательство «Вдова и братья Ромм», 1981.




Комментарии пользователей:

Оставить комментарий


 
 

Вверх